Тимофей Строганов — днепропетровский художник, чья известность давно и уверенно перешагнула границы Украины. Выставки Тимофея проходили в разных городах нашей страны, а его картины пополняют частные коллекции любителей живописи не только в Украине, но и в других странах.

О том, как позиционирует себя художник в современном мире, о проблемах искусства и самовыражения в обществе потребления и о многом другом — наш разговор.

  — Тимофей, какой ты видишь ситуацию в искусстве начала третьего тысячелетия?

— Естественным образом многие мифы исчерпали себя. Раньше искусство питалось мифами, это и рождало соответствующие формы. А что сказать о современной живописи? Она такая, какая есть.

— Согласен. Давай начнем издалека. Как ты начал рисовать?

— Никто не знает, почему это происходит. Видимо, это потребность, как, допустим, в еде, — она жизненно необходима. Все зависит от желания. Если в этом логически разбираться, то картина получится мутной, малоинтересной. Никому, по большому счету, это не нужно знать. Повторю свою мысль: на сегодня религиозные мифы утратили свое значение, и вследствие этого искусство изменилось. Оно вписалось в общество потребления. Об этом много говорили Жан-Люк Годар, Тонио Гуэро и другие. Суть такого общества исключительно в получении удовольствия. А для этого нужна масса вещей, которые человека развлекают.

— И художник вынужден производить подобные вещи? Может ли он противиться такому процессу, представить альтернативу — ведь чистое творчество с коммерцией ничего общего не имеет?

— «Художник» — это громко сказано, вообще он — бессознательный объект. В каком смысле? По своей природе не может не творить. Неизвестно почему.

— Может быть, речь идет о потребительском обществе с наработанными механизмами легитимации художника?

— Мы находимся внутри такого общества, и никуда от него не уйдешь. Не будем ругать его или хвалить. Раз мы существуем в системе, не нужно оценок. Есть живопись, которую можно назвать живописью, остальное — не живопись. По простой причине: какие-то высокие моменты, которые существовали еще со времен античности, исчезли. Логичным искусство быть не может, сама природа включает в художнике что-то, и тогда можно говорить о живописи. Как сказал Ф. Ницше, «чтобы не умереть от реальности, нам необходимо искусство». Не секрет, что многие рисуют для заработка, и это нормально. Люди делают себе карьеру. Но у меня есть один пункт. Мне неинтересно быть никем.

— Кем ты хочешь стать?

— Для меня абсолютно не является главенствующим карьерный фактор, как и финансовая сторона. Чисто по-человечески — да, но не за счет ресурса творческого. Вижу, что ты улыбаешься. А я делаю только то, что делаю. И не только потому, что я такой хороший. Просто иначе живописи не получится. Живопись — это то, что ты хочешь сказать. Не в буквальном смысле, конечно. Ты за нее берешься — и она сама тебя ведет. Если у тебя есть какие-то намерения касательно живописи, ты хочешь от нее что-то откусить и этим воспользоваться, — естественно, ничего не получится.

— У тебя были кризисные моменты?

— Кризисные моменты бывают у всех. Если бы их не было в творчестве, оно бы не представляло интереса. В искусстве драма интереснее всего. Греческая трагедия тем и любопытна, что ничего веселого в ней нет. Нет так называемого «позитива». Искусство саморазвивается, оно ни о чем не спрашивает и не находится по какую-то сторону добра и зла. Абсолютно все равно, как картина воздействует на человека. Я равнодушен к воздействию. Если картина меня самого не удивляет, то какая разница, кто что думает о ней. Более того, если у меня появляется такая картина, которая нравится всем, а мне нет, то я быстренько ее уничтожаю. Нет ничего худшего для меня, чем нравиться. Я должен быть сам себе интересен, тогда, возможно, я буду интересен и тем людям, которые имеют со мной какое-то духовное родство.

— Отчего же так радикально?

— Это как оптимистический взгляд на жизнь. Ты оптимистичен просто так, не потому что у тебя есть дом, машина и спутниковая антенна. Всего этого может и не быть.

— Открывается новое художественное пространство?

— Это самое интересное в жизни. Если ты обладаешь миллиардным состоянием, тогда плевать, какая у тебя прибыль за год: сто тысяч или миллион. Понимаешь, если у человека есть деньги, значит он ими занимается. На Западе художники-миллионеры все равно продолжают заниматься живописью, независимо от количества денег: у них выработан творческий иммунитет.

— Художники развращаются деньгами?

— Не в этом дело. У нас нет таких художников. Нет такого опыта.

— А если художник получает за работу десять тысяч долларов?

— Это вообще не деньги для художника. В принципе, если художник признан при жизни, он должен получать серьезные деньги. Если не признан — его должна больше интересовать живопись. Тем более в нашем мире, где у многих такие деньги есть, но они не занимаются искусством. А что может делать художник с деньгами?

— Помогать молодым талантам.

— Кому и зачем?

— Художники могут прославиться как меценаты. Были ведь такие когда-то, в начале ХХ века. Они с пользой вкладывали деньги.

— Вряд ли это было каким-то подвигом. Если бы это не было им интересно, они бы этим не занимались. Это люди, которые хотят быть рядом с искусством.

— Тебе меценаты встречались?

— Нет, не знаю таких. Искусство всегда существовало в мизерных пропорциях. Думаю, что верный способ загубить искусство — это пытаться его поддерживать: оно может измельчать. Когда художник начнет получать стабильные деньги, люди придумают все, чтобы назвать что угодно «искусством». Так и размывается понятие в субъективной относительности. Мы попадаем в глубокую психологическую яму, из которой трудно будет выбраться даже самым изощренным творцам. Мне кажется, что мировая ситуация изменилась так круто, что нужно прежде всего в себе самом спасать то, что дано человеческой природой. Если я буду бегать, устраивать свои дела, — естественно, я их устрою, но не замечу, как масса времени канет в бездну. Ты даже себе не представляешь, как коротка наша жизнь в плане реализации. Художнику никогда не хватает времени. Постоянно нужно читать, думать о чем-то, просто гулять. Если я стану деловым человеком, то каким образом появится живопись? Творческий организм устроен таким образом, что если я всем занят и успеваю всюду, то ничего на холсте не возникнет. Живопись — это не так, что нарисовал — и она получилась. Она осуществляется организмом. Если ты в какое-то время занимаешься своими делами, устраиваешь жизнь, и это превращается в систему, то не будет возможности творить. Ведь дело не в картине, а в личности, даже не в мировоззрении художника, а в том, может ли он вообще что-либо создать. Просто создать — не для галереи, маркетинга, а потому, что творец хочет, желает и постоянно намерен видеть какой-то результат. Только тогда можно говорить о том, что его работы могут быть интересны еще кому-то. Я за аристократизм, за кастовость. Касты должны быть естественными, самоопределяющимися, не социально выстроенными. Аристократизм может дать высокий результат в искусстве. Я говорю об искусстве, не о делании картин. Искусство и картины — это не одно и то же. Можно делать картины — и это не будет искусством, но при этом успешно их продавать и хорошо жить.

— Ты говоришь о ремесленниках?

— Не будем обзываться. Искусство — это и есть ремесло, ибо задействованы руки, глаза, голова. Не имея ремесленнической основы, ничего не сотворишь. Личности и разные мировоззрения решают все.

— Ты к архаичным истокам стремишься?

— Когда-то жил лорд Байрон, и дело не в том, какой он был поэт. Поэтом он был, потому что носил титул лорда. Его появление было бы невозможно, если бы он вел другой образ жизни. Он бы не написал свои стихотворения. Все романтики были определенного происхождения, они не ходили на работу, не занимались многими бытовыми моментами в жизни, они просто лежали на траве. Не все, конечно. Некоторые рано умирали. Что-то успевали. Они беспокоились о природе. О том, чтобы человечества не коснулась индустриализация. Им не нравилось наступление так называемого всеобщего блага. Это были люди совершенно другого мировоззрения. В современном обществе я могу оставаться только таким, каковым являюсь. Я не люблю одомашненного искусства, не люблю «позитива», того, что вкладывают в это понятие. Я не люблю много вещей, но не по причине своей вредности, а просто потому что неинтересно. Неинтересно сидеть и просто шлепать работы, чтобы завтра выжить и все было хорошо, чтобы все были довольны, чтобы родственникам, критикам и художникам эти работы нравились. Это у психологов называется «состояться». В чем, спрашивается?

— Ты себя уже показал: у тебя были выставки в Днепропетровске, Киеве, Одессе…

— Знаешь, почему я эти выставки делал? Мне просто было интересно. Я делал их из любопытства, не для выгоды. Я вообще на компромиссы не иду. В жизни — да, но не в искусстве, иначе оно обескровливается. Опять же, говорю о чистой живописи, а не о промышленном дизайне или о заказе, когда нужен определенный цвет. Я крашу свои работы собственным цветом. Хочется черным — мажу черным, бардовым хочется — мажу бардовым.

— Так ты сопротивляешься?

— Нет, сопротивляться нечему. Как можно сопротивляться миллиардам? Как можно сопротивляться обществу потребления, объясни? Это ерунда, когда говорят: «Я сопротивляюсь». Чтобы сопротивляться, нужно бунтовать, пытаться изменить мир. Я лично понимаю, что его не изменю.

— Ты будешь отображать тот мир, который тебе интересен, правильно?

— Это от меня не зависит. Буду отображать так, как оно отображается. Думаю, что талант и вдохновение человека нельзя подтолкнуть. Невозможно. Либо оно у тебя есть, либо его нет. Может появиться в процессе работы или до нее, а может пропасть. Все идет гладко — и вдруг облом. А бывает ощущение катастрофы, но ты что-то делаешь — и получается. Как можно предсказать собственное настроение?

— Хочу спросить: Днепропетровск как художественный объект чем-то для тебя привлекателен?

— А какая разница, Днепропетровск или другой город?

— Что ты вкладываешь в свои работы?

— Не знаю. Наверное, ничего. Я чудом остаюсь в любознательном состоянии, крайне удивлен самим собой. Ведь это не только хотение или выполнение своего или чужого задания. Я этим занимаюсь, потому что мне интересно. До сих пор не могу дать ответ, почему…

Александр Мухарев