Одно дело — скепсис во время ожидания, но совсем другое — снобизм при встрече. Интересно, как немалое число тех, кто вовсю мчался на новых «Пиратов Карибского моря» в первые же дни премьеры, после просмотра, не снижая скорости, поспешили к своим домашним мониторам, чтобы, так сказать, с корабля в блог доставить разочарование: мол, Джонни Депп уже подустал вилять бедрами в морской походке Джека Воробья и даже «спецэффекты не к месту».

Оно, казалось бы, удивительно — многого требовать от киноаттракциона, сшитого по мотивам детского парка развлечений. С другой стороны, режиссер первых трех фильмов Вербински умел (как раньше это случилось в экранизации стивенкинговского «Оно») начать с размноженной цитаты из Тарковского — чайного сервиза под дождем — и при этом легко дирижировать остальной клоунадой, где удивление персонажа выражается не иначе как выпадением предмета из рук.

А вот чем, кроме своего присутствия, мог здесь удивить зрителя режиссер Маршалл, известный в основном постановкой мюзиклов? Ему всучили все козыри, среди которых всенародная любовь к Деппу, обмотанному банданой, и прежние сценаристы, не разучившиеся шутить. Козырная дама Пенелопа Круз уже бывала бандиткой у Бессона, и теперь та же босяцкая жестикуляция запросто делает ее пираткой (если так пойдет дальше, скоро шляпу с нее не стащишь, как и с Вуди Харрельсона). Непросто было разве что русалок показать одновременно соблазнительными и угрожающими, но в их стаю набрали известных моделей, разрешив им развалить причал и потопить корабль. Раньше мюнхгаузеновскую изворотливость Джека Воробья нам преподносили в виде восхищенных сплетен, а теперь прямо покажут, почему его даже связать невозможно, как обычного человека.

И все-таки причина завышенных зрительских требований к новой части пиратской франшизы видится не во внешних атрибутах этого акробатического маскарада. Да и мог ли Джонни Депп «устать»? До «Пиратов» актер к каждому фильму подбирал одну-другую ранее не использованную ужимку, чем обеспечивал своим персонажам относительную уникальность, но вот все его последующие роли — будто осколки-цитаты из Джека Воробья, утихающие круги на воде, разошедшиеся от феерического всплеска. Похоже, Депп показал себя всего в образе Джека, и возвращение «Пиратов» кажется чем-то естественным.

Но разве благодаря одному только обаянию Джековой мимики он стал уже более известным, чем Микки Маус? Разбойник, такой беспринципный, что сама удача остерегается повернуться к нему спиной, — благовоспитанные хаусфрау даже простили ему сцену, где он пробует на вкус мозги, хоть не простили они того же Ганнибалу Лектору. Давайте вспомним, как рос тот бобовый стебель, по которому Джек Воробей забрался на Олимп нашего внимания.

Третий фильм, за вычетом трюизмов, пропетых еще в «Острове сокровищ» студии Довженко, интересен был отображением тускнеющей жизни-после-Кракена («В мире осталось меньше содержимого», — говорит Джек), растерянности и тоски по обыкновенному чуду-юду. Уж точно, живые завидовали мертвым, и надо было заново придумать некий смысл бытия. Еще индейские предки Деппа грустили: «Когда умирает легенда и пропадает мечта, в мире не остается величия». Вот что хотели изменить разбойники в фильме, возрождая языческое божество.

Пираты еще в первой части франшизы сравнивали себя с древними греками под Троей, а свои хитрости — с троянским конем. В третьей они поют о Посейдоне и освобождают богиню Калипсо.

И здесь ушлые рецензенты доказывали, что они умнее авторов: Калипсо, дескать, не богиня, а всего-навсего нимфа из поэмы Гомера. Ну, положим, не только Гомера, а во-вторых, и нимфы в древности удостаивались храмов и жертвоприношений. Говорить об ошибке или неразборчивости сценаристов — почти то же самое, что предполагать, будто Гоголь, готовя вторую редакцию «Тараса Бульбы», начинил его скрытыми цитатами из Илиады лишь потому, что обчитался Котляревского и уже на полном серьезе путал троянцев с казаками. Главное в Калипсо то, что, когда-то «приласкав» Джека, она обеспечивала его незаметную метаморфозу из героя авантюрного или плутовского романа в героя эпической поэмы.

Черным лотосом в Джеке прорастали вероломный Кришна из Махабхараты и бессовестный Одиссей из Илиады. Последний, кстати, как и многие его сподвижники — ахейские цари, успешно промышлял пиратством. Джек — герой, не знающий триумфа десятизаповедной и тем более христианской морали. О добре ближнего пират мыслит согласно законодательству Одиссеевых времен: «Имущество чужеземца на море вольно брать всюду, кроме лишь гавани у города». Да еще забавно, что возлюбленную нового Одиссея играет актриса по имени Пенелопа.

Здесь мы подошли к значению романтического образа пирата, пересмотр которого затребован чуть ли не самим обществом. Советский философ Петров в исследовании «Пираты Эгейского моря и личность», написанном в 1960-е годы, показывает древние цивилизации, где ввиду наследования родительской профессии никто не помышлял о свободном выборе жизненного пути, не мог учиться грамоте или рассуждать об управлении государством, если он не писарь или наместник. Петров поясняет, что изменение мышления в сторону более привычных нам гражданских свобод началось для древних с расцветом пиратства в Средиземноморском бассейне. Земледельцы, вышедшие в море и в совершенстве освоившие боевое искусство, были первым многоспециализированным социальным классом, открывшим к тому же новый тип стратегического мышления. А приостановилось это стартовавшее с ними самостоятельное осмысление мира, когда группа текстов выделилась в догматы Священного писания.

При чем здесь Джек Воробей — очевидно. Во время политтехнологий и политкорректности (то есть когда никому нельзя верить, но никого нельзя обидеть), когда идеологии можно примерять одну за другой, выбрав их по Интернету, а для снижения нетерпимости известный мыслитель Эко советует представителям разных религий «торговаться», — в это время особо притягателен герой, к торгам привыкший, умеющий быть многовекторным, но способный при этом удержать в себе личностный стержень, не став таким же прозрачным, как витрина супермаркета.

Четвертые «Пираты Карибского моря» частично опираются на роман Тима Пауэрса «На странных волнах». Оттуда в картине магия вуду, зомби с зашитыми ртами, Фонтан Юности, разыскиваемый Понсе де Леоном, и Эдвард Тич по прозвищу Черная Борода. Герои романа, кстати, то и дело сравнивают себя с пиратом Эгейского моря Одиссеем и предводителем аргонавтов Язоном,  Карибское море — со Средиземным, а свое время — с тем легендарным, «когда магия удавалась сравнительно легко». Один даже берет себе псевдоним Улисс Сегундо. В фильме пленный священник, влюбившись в пленную русалку, «морскую нимфу», заявляет, что «теперь верит в нее», а позже просит Создателя вернуть возлюбленной жизнь, как то делали герои античных мифов. Пираты фильма восхищаются чудесами в той же мере, что и герой изданного посмертно романа Майкла Крайтона «Пиратские широты», бегущий по воде, как по подсвеченной сцене (на самом деле бежит он по люминесцирующему Кракену, атакующему корабль). А Тич – Черная Борода в кино столь же бессердечная «экзальтированная личность», как в книге «Невеста капитана Тича» Джереми Прайса.

Джек Воробей отличается от остальных тем, что хоть в минуту опасности и спешит договориться с клириком о быстреньком отпущении грехов, но в самый-самый ответственный момент все-таки снова отказывается от бессмертия, чтобы остаться хозяином своей судьбы, а не ее заложником.

Алек Веремко-Бережной