Давно уже стало привычкой воспринимать украинскую историю как сплошной мартиролог скорбных событий, среди которых ликвидация Запорожской Сечи года 1775-го выглядит одним из самых драматических эпизодов. Капризная Клио будто сглазила Украину, дав ей плохих соседей и страдания как неотъемлемый модус бытия. История Украины — словно исповедь вечного подростка, который смущается перед большими дядями, постоянно получает пинки и ищет по миру добрую душу, которая была бы достаточно гуманистически воспитана, чтобы согласиться с тем, чтоб на нее выплеснули многовековые сопли, да и пожалела горемыку, а еще лучше — заступилась.

Как-то большая тетя Екатерина ІІ упрекала большого дядю Григория Потемкина за неудачный маневр российского флота против турецкого. Ее не удовлетворило объяснение, что причиной вроде бы была плохая погода: ведь погода была одинаково плохой как для россиян, так и для турков. А вот барометр украинской истории убеждает, что погода бывает плохой исключительно для украинцев. Неудачник-подросток настолько озадачен проблемами своего возраста, что не замечает величину проблем больших дядь и не осознает, что сам может стать для них большой проблемой. Если бы заметил, то вырос бы до большого дяди и не тратил попусту времени на никому не интересные жалобы.

Общество с перебитым позвоночником

Подавление царем Петром І антимосковского выступления Ивана Мазепы 1709 г. сломало позвоночник Гетманской Украине. Кровавая резня в Батурине, разрушение Чертомлицкой Сечи, пущенные по Днепру плоты с виселицами с казненными казаками знаменовали первую победу имперской России над украинским “сепаратизмом”. Общество с перебитым позвоночником настолько потеряло ориентиры, что не осмелилось воспринимать как врага того, кто нанес ему такую тяжелую травму. Согласно выводам исследовательницы Светланы Лукашовой, в то время большинство представителей украинской политической элиты очутились в идейном тупике, который не позволял ни сформировать единый образ врага — этот необходимый элемент любой национальной идеологии, ни очертить национальные задания. Единственное, что оставалось, — тихонько хранить куцые остатки автономии и не раздражать быстрого на расправу хозяина империи чрезмерным отстаиванием казацких прав и привилегий. Растерянности прибавляло и провозглашение Мазепе анафемы российскими церковными иерархами, которых крутой нрав Петра І отучил различать служение Господу Богу от утилитарной службы империи.

Сама же империя росла и крепла не только силой оружия и религиозной пропаганды. Для элит покоренных народов она открывала заманчивые перспективы сделать фантастическую карьеру не в своей — тесноватой для честолюбия — стране, а в масштабах наибольшего государства мира. На это польстились многие: поволжские татары Годуновы, ногайские князья Юсуповы и Урусовы, прибалтийские немцы Бироны и Остерманы и украинцы Розумовские, Безбородьки, Кочубеи, Трощинские и Гудовичи. Умопомрачительные возможности, владеть огромными имениями и тысячами душ крепостных, тешиться безграничным презрением к нижним по рангу, брать взятки в масштабах, достигавших уровня годового бюджета рядовой европейской страны, — вот что превращало забвение своей дорогой отчизны в вещь приятную и полезную. Те же из казацких старшин, кому судьба не улыбалась настолько широко, чтобы они могли сделать карьеру в Петербурге, лелеяли надежду на получение российского дворянства. Ради этого следовало как можно быстрее увеличивать состояния, превращать обнищалых казаков в крепостных и при первой же возможности отхватить земли у менее верткого соседа. Взяточничество, судебная волокита, унизительные поиски “правды” в Петербурге, жажда обогащения с головой поглотили потомков славных казацких старшин, у которых в “золотые времена” Хмельниччины были совершенно другие дела.

Парадоксы Запорожской автономии

После разрушения Чертомлицкой Сечи запорожцы более 20 лет пробыли в турецко-крымском подданстве. Измученые искусственным отсоединением от Гетманщины, они вернулись в подданство России и основали в 1734 г. Новую Сечь на реке Подпольной. Ощущение переломленного позвоночника и обреченности на повиновение российской власти глубоко вросло в психологию кошевых атаманов, которые даже в состоянии раздражения действиями Петербурга вздрагивали от одной мысли про то, что ужас 1709 г. может повториться.

Новая Сечь, по заключению Михаила Грушевского, была лишь слабой тенью старой Сечи. Впрочем, за этой политической тенью скрывались новые экономические явления. Возникновение мирных границ с Крымским ханством и прекращение татарских набегов способствовали повышению безопасности жизни в приграничных территориях. Украинский хлебопашеский люд влекли свободные от барщины запорожские земли. В глухих уголках степи возникали села, хлебные нивы и шумные торжища. Как писал историк Михаил Слабченко, “и городки переорганизовывались на новый манер, хотя внешний вид их как будто мало изменился: в них еще слонялись запорожцы, но уже не гремели выстрелы, не звенели сабли, слышно было скрипение торговых весов, будто платками махали ветряки и бряцали деньги”.

Последний запорожский кошевой Петр Калнышевский достиг успехов в заселении безлюдной степи, чем закладывал основы экономической независимости Войска Запорожского. Менялась и совершенствовалась управленческая сеть Запорожья, сурово преследовались те запорожцы, которые по старому обычаю промышляли грабежом на торговых путях, нападали на крымских татар и ногайцев или разбойничали в Польше. В конце 1760-х гг. Калнышевский был чуть ли не единственным казацким чиновником, который нажил огромное состояние, не будучи обязанным этим империи.

Однако казацкая общественность не была способна осознать, что действия кошевого отвечают интересам всех запорожцев. Да и самому атаману, по-видимому, не хватило умения сформулировать общую цель и убедительно донести ее до массового сознания. А целью могло быть ничто другое, как коренное реформирование Войска Запорожского, развитие земледелия и торговли за счет сокращения архаичной экономики порубежья, которая держалась на наездничестве и рыболовстве. Недовольство Калнышевским росло: одни бунтовали против принуждения к дисциплине, другие считали, что разрешение крестьянам селиться в запорожской степи грубо нарушает казацкие обычаи, кого-то раздражала зажиточность сечевых чиновников, а кое-кто сам мерился взять в руки булаву как гарантию будущего богатства. 26 декабря 1768 г. на Сечи вспыхнуло восстание. Повстанцы погромили корчмы и, вдоволь напившись, почувствовали достаточно силы для избрания нового кошевого атамана.

Дом Калнышевского окружила толпа, намериваясь его убить. Однако он смог выбраться через крышу и, переодевшись в монашескую рясу, незамеченным пройти в российский гарнизон, расположенный неподалеку в Новосеченском ретраншементе. Раньше атаман не без оснований побаивался допускать россиян к внутренним делам Войска Запорожского и саботировал имперские распоряжения, которые противоречили интересам казацкого общества. Теперь же у него не было другого выбора, как идти на заговор с империей. На следующий день российские канониры, в нарушение инструкции о невмешательстве в дела запорожцев, вкатили пушку в центр Сечи и начали расстреливать восставшую толпу картечью. Вскоре начала работать следственная комиссия, в состав которой были введены российские офицеры; в Сибири появились первые запорожцы.

Казацкая автономия дала большую трещину, сквозь которую не преминула пролезть гибкая и вездесущая имперская власть.

Неотвратимая служба империи

Осенью 1768 года началась затяжная российско-турецкая война. Калнышевский еще вел себя как почти независимый чиновник. Вопреки петербургским указам он принял на Сечи турецких посланцев, выслушал их предложение о переходе Войска Запорожского на сторону Турции и не стал чинить никаких препятствий для их отъезда. Позже ему вспомнят этот случай. Но на то время империя не могла обойтись без службы запорожцев и смотрела сквозь пальцы на их продерзости. Но во время войны зависимость Запорожья от российской власти неуклонно росла, запорожские военные команды, подчиненные российским офицерам, действовали вразнобой на разных театрах военных действий. Росла и частота обмена знаками приязни между кошевым атаманом и российскими генералами.

Весной в 1771 г. князь В. М. Долгоруков повел свою армию на Крым. Его авангард составляла команда из 500 запорожцев во главе с Афанасием Ковпаком. Казаки, хорошо зная крымские пути и тактику татарского войска, вели за собой основную армию. 12 июня Долгоруков подошел к стенам Ор-Капы (Перекопа) — крепости, что перекрывала проход к Крымскому полуострову. Ее обороняло 70-тысячное войско во главе с ханом Селим Гиреем. Татарская конница под прикрытием крепостных пушек затеяла перестрелку с российской кавалерией. Тогда Долгоруков задумал отвлекающий маневр, осуществить который помогли запорожцы. Благодаря ему россияне окружили ханские войска и расстреляли их из пушек, а запорожцы и донские казаки довершили дело. Во время преследования, растянувшегося более чем на 30 верст, они догнали и забили на смерть около тысячи татарских воинов.

Запорожцы и дальше двигались в авангарде армии, пока не стали лагерем вблизи Кафы (современной Феодосии) — мощнейшей крепости Крыма, в которой Селим Гирей во второй раз собрал огромное войско — до 90000. 28 июля туда подошли основные войска Долгорукова. На следующий день татарские конники неудачно атаковали россиян, после чего казаки Афанасия Ковпака преследовали их до самых городских ворот. Вскоре российские пушки разбили турецкие батареи, которые прикрывали подступы к городу. Потеряв надежду на оборону, турки и татары кинулись в море, чтобы вплавь добраться до турецких кораблей, стоявших в кафинской гавани. Многих догнали российские пули и ядра, остальные утонули, так и не доплыв до спасительных судов.

Россияне стали полными хозяевами Крыма.

Мавр, который сделал свое дело

Сразу после захвата Кафы команду полковника Ковпака отправили на блокировку турецкой крепости Кинбурн, которая перекрывала вход в Днепро-Бугский лиман. Лишь на месте новой дислокации Ковпак смог составить реестры убитых в Крыму запорожцев и отослать их в сечевую церковь “на всегдашное поминовение”. Но вот о тех, кто выжил в крымском походе и теперь сидел в кинбурнских окопах, российские генералы напрочь забыли — казаки очутились среди голодной степи без продовольствия, платы за службу и фуража; к тому же еще во время возвращения из Крыма у них отобрали все военные трофеи. Более 400 вооруженных людей просто потерялись в бюрократических дебрях империи: на письма Калнышевского генералы отвечали, что эта группа запорожцев не введена под их командование, поэтому и заботиться об их обеспечении должны не они. Пока дело выяснялось, Сечь сама выплатила казакам то, что им была должна империя.

Начиналась зима, но запорожцам не позволяли разойтись по домам. Они вместе с несчастными российскими солдатами продолжали блокаду Кинбурна, живя в вырытых в степи землянках и не вылезая из размоченной дождем грязи, измученные голодом и болезнями. Солдаты расположенного рядом Шангирейского ретраншемента умирали тысячами от чумы. Скоро эпидемия перекинулась и в лагерь запорожцев. Однако приказа отойти и снять бессмысленную блокаду не поступало. Казаки должны были оставаться под Кинбурном на протяжении следующих 3-х лет, даже после того как закончилась война и турки передали кинбурнские укрепления россиянам. В апреле 1775 г. они дошли до крайности — “одеянием и обувом до полунаготы”, распродавая собственных коней, чтобы только продолжать “ковать славу российского оружия”, остерегаясь его применения против себя.

И не убереглись. 7 мая 1775-го на заседании Совета при царском дворе Екатерины II решили: мавр сделал свое дело, мавр должен уйти; Запорожская Сечь, которая на протяжении 6 лет войны напрягала свои человеческие и материальные ресурсы и совместно с россиянами добывала победу, должна быть ликвидирована. Поэтому в конце мая почти 40-тысячное российское войско выступило для “атаки” Сечи и оккупации Запорожских Вольностей. С 4 на 5 июня командир левобережного корпуса этого войска Петр Текелия незаметно нейтрализовал запорожскую стражу и блокировал все улицы Сечи. Однако кошевой, старшина и свыше 3000 запорожцев успели закрыться во Внутреннем Коше. Текелия отправил к ним полковника Мисюрева, чтобы объявить волю Екатерины II и принудить Калнышевского сдаться на монаршую ласку. Кошевой какое-то время не впускал российского посланца: запорожцы спорили. Возможно, дело решилось речью отца Владимира Сокальского, который осудил пролитие православной крови. Впоследствии кошевой атаман Калнышевский, военный писарь Иван Глоба, военный судья Павел Головатый дали себя арестовать, не вполне понимая, за что. Ведь каждый мог рассказать о своих заслугах перед Российской империей, показывая на полученные от нее золотые медали. Впрочем, ей это уже было неинтересно. Хищная, коварная, сильная и эффективная империя использовала всех, кого только можно. И, использовав, выбрасывала. Ибо никто и ничто не могло ей в этом помешать или призвать ее на суд вселенской морали. Ведь о последней с Господом Богом договорились российские церковные иерархи. Возможно, дав взятку…

P.S. Об одном и том же историческом событии при разных обстоятельствах хочется писать по-разному: иногда спокойно, иногда наоборот, — но всегда созвучно времени. Еще 5 лет назад мне казалось, что темные краски подлинно нарисовали предшественники, создав свое авторское полотно украинской истории, чем-то трагическое, чем-то наивное, но по размеру меньше тех, которыми обладают наши соседи — поляки и россияне. Хотелось искать другие цвета. Цвет померанца казался приближенным к розовому и настраивал воспринимать прошлое спокойно: именно как прошлое, которое окаменело на своей отметке времени. Однако в канун 235-летия провозглашения манифеста Екатерины ІІ о ликвидации Запорожской Сечи окаменевший призрак прошлого ожил и нагло ворвался в настоящее, побуждая к беспокойству, к страсти, лишней в научных текстах, однако так свойственной публицистике. Пусть эта страсть будет без сожаления и грусти. Прошлое стоит того.

Владислав ГРИБОВСКИЙ